Cuentos cortos de la condal

VIAJE A LA CIUDAD CONDAL CON AMOR (diez y ocho horas)

Llevo ocho horas metido en una lata estúpida, idiota de mí, además
No tienen gusto ni moral a la hora de proyectar películas, exijiría
Realmente al comité de Sabios que se montara en un autobús
A Barcelona. Deberían prohibir ciertas cosas. Y encarcelar
A este hijo de mala bestia parda que me pone los pies en la cara.
La literatura, lo bueno que tiene, es que te da el poder de cagarte
En Alsa.

Esa noche, justo después de que se fuera el día, esa noche aun virgen
Inexplorada, allá por Murcia se montó en el autobús el amor, y por favor
No me pregunten como.

Se llamaba Amor, que viene de Amar en ruso,
O en cualquier idioma. Amor tenía los ojos azules y un estilo discreto,
Una camisa azul, de una tela tan fina que podía haberme fumado el vestido
Entero de una sola calada, que, evidentemente, se transparentaba y veías
El desafiante blanco de una camiseta corta que llevaba debajo. Amor
Hablaba perfectamente mi idioma, con lo cual sentí que no era la primera
Vez que nos habíamos topado. La realidad de todo esto es que Amor aun
No era Amor. Si no la chica misteriosa, hermosa y delgada, alta y lacia
Como un pino piñonero, que no debía estar ahí. La primera parte del viaje
Había tenido los pies de un tipejo de un color marrón clarito poco limpios
En toda la nariz, y bueno, ¿Que le vas a decir a un tipo con cara de asesino
En un autobús ante esa situación? Pues te duermes y rezas porque todo ese
Olor y el estúpido e innecesario olor del asqueroso cuartejo de baño aquel
Pasen a la memoria pituitárica sin pena ni gloria. No se como me desperté
Y nosequé había escuchado mis rezos y ahora en lugar de oler a mierda,
Olía a amor, que aunque realmente se parezcan, es evidente que no huelen igual…

Aun no concebía que en el ticket de Amor pusiera Asiento 24 y en el mío
Asiento 23, no sabía qué gran hazaña de redencion había logrado mi alma,
Mientras dormía y rezaba, para que me tocará este premio gordo en forma
De mujer. Pero está claro que poco antes, quizá inconsciente, había hecho
Algo por Dios o por el Hombre. Así que allí estaba, ella tan imprecisa, y yo
Descolocado, incrédulo, como un semidios ante el Parnaso, comprendiendo
Lo grave y lo hermoso de la situación. Allí estábamos ella y yo, yo y aquella
Miel de Dios, El hombre bestia de las avispas rotas, y el Amor con nombre
Propio.

Hasta entonces había oido que el amor o golpeaba en el pecho, o se sentía
En el estómago, o mariposeaba como poemas de lorca por las entrañas,
Pero ella dijo “hola”, y yo nunca, en ningun poema, ni en ningun relato,
En ninguna película, ni en ningún cómic fantástico había oido o leido, o
Sentido que el amor tuviera la estúpida capacidad humana de hablar. Poco
Rato después eso ya no importaba, porque tambien reía, se entristecía, era
Enteramente Amor, el Amor humano. Por fin descrito en la carne y no
Proyectado hacia fuera sino solamente hacia dentro, como el amor puro.
Hablando y hablando porque hablar cuando lo estás deseando es como
Comer pipas cuando no tienes absolutamente nada que decir, placentero,
Llegué a conocer su pasado, a sus padres, la hermosa Rusia desolada de sus ojos,
A sus hermanas casadas a los dieciséis y a sus mascotas, conocí con ella el Kremlin,
La plaza roja, la historia griega de Rusia, que me sorprendió porque soy un analfabeto.
Y bueno se desnudó e hicimos el amor varias veces, todo retóricamente, conocí su sexo,
Su hombre, fui ella, tomé su mano, tomó mis hombros como almohada, tomo mis libros.

Tomó mi poesia. Tomo el poema de Marina Tstayeva. Lo leyó. Lloró. Yo aun pienso
En porque demonios en ese momento no me bebí sus lagrimas… ¿Imaginais? Beberse
Las lágrimas del amor. Maldito maná moderno y literario que me evoca el deseo.
Le pedí que recitara en Ruso ese poema. Lo hizo. Me masturbé otras tantas veces,
Tambien retóricamente, mientras recitaba y me corrí ciento una o más encima de
Su voz. Y que mujer mas hermosa, ella lo sabía. Voyeur recitaba mirándome a los ojos
Que ella creía del todo siempre cerrados. Conocía mi muerte. Comprendía mi extasis
Y le encantaba. En varias paradas tuve la ocasión de ser un cerdo visceral y tomarla
Fisicamente… Pero perdónenme, tengo algo llamado gusto, algo llamado tacto, moral,
Normas del juego, pero tengo algo o varias cosas que me impedían hacerlo.
Me parece muy bien que todos seais unos hijos de puta pero yo prefiero no follarme
Al amor en en servicio de un puto bar de carretera. Eso es para follarme a las putas,
A las cerdas, para que un salidorro me la chupe rápido, o yo que sé, como parte mas
Obvia, para cagar y mear y lavarse las manos.

Amor se merecía mas, y sinceramente yo también, planteaos que hoy podeis follar
Pero ha de ser después de que te rapen los cojones y sobre una cama de pinchos,
El 90 por ciento os echaríais atrás solo por eso… yo quizá no. Pero follar así
Con el amor; eso es de ser un gilipollas neto.

Da igual, si quiero carne me voy a la carnicería o de caza. Tuve el resto de la noche
Todo lo que quería, su voz, sus ojos, su espalda fría y sus manos enlazadas en mi brazo,
Su sueño, mi vigilia protectora, mi poesia, tenía todo el viaje por delante, y al amor
A mi lado, poco a poco se fue descorriendo el velo de los misterios y empezaba a oler
A Barcelona. Caras de despedida, palabras sin palabras, descompresión de lo comprimido, descompresión de lo comprendido. Ni adios, ni un beso, ni “pronto”
Ni más poesía. Solo una hermosa y extravagante sensación de “buenos días, amor,
La vida sigue”. Ya se veía la ciudad.

Una estación, por fin estoy en Barcelona, los turistas se amontonan, la gente bosteza
Dentro del autobús. No quiero mirar a Amor a los ojos, se que la esperan. La amo.
Amo tanto y a tanto. Bajo corriendo, no miro atrás, se que lo puedo hacer rápido,
Coger la maleta, coger la mochila, coger la bolsa de los libros, correr, correr, correr.
Taxi. No mirar atrás. Pensar que el amor sigue su rumbo.

Soy un intruso en Barcelona enamorado del amor.

cojo y me drogo a las 12: pe eme

que fuerte javi, tas loco tio, en serio. cómete a ti mismo un rato pero no te olvides que todo se junta con los jugos gástricos

inducida

eso

podria seguir diciendo

la verdad es que no pintaban nada en esta escena mi padre: TRABAJA TRABAJA mi prima que tal por barcelona? Hola mamá nada me has interrumpido estaba fumfum escribiendo mecánica osea que prefiero parar bajarme un poco de esta ramdma de este arbomdmal un rato y recoger un poco que salgo esta tarde, vaya mierda y a enfrentarme al mundo con mi felicidad

podrúia decir

que mi confusion se debe a un estado poétcamenten hablando metafísico que viaje en un vieja barca no no a la deriva de todo lo que no está escrito ni por escribir y díganme si no es mágico y bello no siempre estar dominado or esa derivez, esa derivación tan consciente, que sabemos que nos lleva nos arrastra pero nos agarramos pues a ella como si tovieramos miedo lde que los mil demonios que en verdad van mpontados sobre y para esta nos quieran enseñar cositas bonitas acerca de la fecundacióin, en realidad es bello bello bello es mdma en serio, esto de drogarse es precioso, no se porque lo dejé.

Velemir jlebnikov... quien lo traduce?

Зверинец.
Посв<ящается> В.И.
О, Сад, Сад!
Где железо подобно отцу, напоминающему братьям что они братья, и останавливающему кровопролитную схватку.
Где немцы ходят пить пиво.
А красотки продавать тело.
Где орлы сидят подобны вечности, означенной сегодняшним, еще лишенным вечера, днем.
Где верблюд, чей высокий горб лишен всадника, знает разгадку буддизма и затаил ужимку Китая.
Где олень лишь испуг, цветущий широким камнем.
Где наряды людей баскующие.
Где люди ходят насупившись и сумные.
А немцы цветут здоровьем.
Где черный взор лебедя, который весь подобен зиме, а черно-желтый клюв - осенней рощице, - немного осторожен и недоверчив для него самого.
Где синий красивейшина роняет долу хвост, подобный видимой с Павдинского камня Сибири, когда по золоту пала и зелени леса брошена синяя сеть от облаков, и все это разнообразно оттенено от неровностей почвы.
Где у австралийских птиц хочется взять хвост и, ударяя по струнам, воспеть подвиги русских.
Где мы сжимаем руку, как если бы в ней был меч, и шепчем клятву: отстоять русскую породу ценой жизни, ценой смерти, ценой всего.
Где обезьяны разнообразно злятся и выказывают разнообразные концы туловища и, кроме печальных и кротких, вечно раздражены присутствием человека.
Где слоны, кривляясь, как кривляются во время землетрясения горы, просят у ребенка поесть, влагая древний смысл в правду: "Есть хоцца! Поесть бы!" - и приседают, точно просят милостыню.
Где медведи проворно влезают вверх и смотрят вниз, ожидая приказания сторожа.
Где нетопыри висят опрокинуто, подобно сердцу современного русского.
Где грудь сокола напоминает перистые тучи перед грозой.
Где низкая птица влачит за собой золотой закат со всеми углями его пожара.
Где в лице тигра, обрамленной белой бородой и с глазами пожилого мусульманина, мы чтим первого последователя пророка и читаем сущность ислама.
Где мы начинаем думать, что веры - затихающие струи воды, разбег которых - виды.
И что на свете потому так много зверей, что они умеют по-разному видеть бога.
Где звери, устав рыкать, встают и смотрят в небо.
Где живо напоминает мучения грешников тюлень, с воплем носящийся по клетке.
Где смешные рыбокрылы заботятся друг о друге с трогательностью старосветских помещиков Гоголя.
Сад, Сад, где взгляд зверя больше значит, чем груды прочтенных книг.
Сад.
Где орел жалуется на что-то, как усталый жаловаться ребенок.
Где лайка растрачивает сибирский пыл, исполняя старинный обряд родовой вражды при виде моющейся кошки.
Где козлы умоляют, продевая сквозь решетку раздвоенное копыто, и машут им, придавая глазам самодовольное или веселое выражение, получив требуемое.
Где завысокая жирафа стоит и смотрит.
Где полдневный пушечный выстрел заставляет орлов посмотреть на небо в ожидании грозы.
Где орлы падают с высоких насестов, как кумиры во время землетрясения с храмов и крыш зданий.
Где косматый, как девушка, орел смотрит на небо, потом на лапу.
Где видим дерево-зверя в лице неподвижно стоящего оленя.
Где орел сидит, повернувшись к людям шеей и смотря в стену, держа крылья странно распущенными. Не кажется ли ему, что он парит высоко над горами? Или он молится? Или ему жарко?
Где лось целует сквозь изгородь плоскорогого буйвола.
Где олени лижут холодное железо.
Где черный тюлень скачет по полу, опираясь на длинные ласты, с движениями человека, завязанного в мешок, и подобный чугунному памятнику, вдруг нашедшему в себе приступы неудержимого веселья.
Где косматовласый "Иванов" вскакивает и бьет лапой в железо, когда сторож называет его "товарищ".
Где львы дремлют, опустив лица на лапы.
Где олени неустанно стучат об решетку рогами и колотятся головой.
Где утки одной породы в сухой клетке подымают единодушный крик после короткого дождя, точно служа благодарственный - имеет ли оно ноги и клюв? - божеству молебен.
Где цесарки - иногда звонкие сударыни с оголенной и наглой шеей и пепельно-серебряным телом, обшитые заказами у той же портнихи, которая обслуживает звездные ночи.
Где в малайском медведе я отказываюсь узнать сосеверянина и вывожу на воду спрятавшегося монгола, и мне хочется отомстить ему за Порт-Артур.
Где волки выражают готовность и преданность скошенными внимательно глазами.
Где, войдя в душную обитель, в которой трудно быть долго, я осыпаем единодушным "дюрьрак" и кожурой семян праздных попугаев, болтающих гладко.
Где толстый блестящий морж машет, как усталая красавица, скользкой черной веерообразной ногой и после падает в воду, а когда он вскатывается снова на помост, на его жирном могучем теле показывается усатая, щетинистая, с гладким лбом голова Ницше.
Где челюсть у белой высокой черноглазой ламы и у плоскорогого низкого буйвола и у прочих жвачных движется ровно направо и налево, как жизнь страны.
Где носорог носит в бело-красных глазах неугасимую ярость низверженного царя и один из всех зверей не скрывает своего презрения к людям, как к восстанию рабов. И в нем притаился Иоанн Грозный.
Где чайки с длинным клювом и холодным голубым, точно окруженным очками, оком имеют вид международных дельцов, чему мы находим подтверждение в прирожденном искусстве, с которым они подхватывают на лету брошенную тюленям еду.
Где, вспоминая, что русские величали своих искусных полководцев именем сокола, и вспоминая, что глаз казака, глубоко запавший под заломленной бровью, и этой птицы - родича царственных птиц - один и тот же, мы начинаем знать, кто были учителя русских в военном деле. О, сокола, побивающие грудью цапель! И острый протянутый кверху клюв ее! И булавка, на которую насекомых садит редко носитель чести, верности и долга!
Где красная, стоящая на лапчатых ногах утка заставляет вспоминать о черепах тех павших за родину русских, в костяках которых ее предки вили гнезда.
Где в золотистую чуприну птиц одного вида вложен огонь той силы, какая свойственна лишь давшим обет безбрачия.
Где Россия произносит имя казака, как орел клекот.
Где слоны забыли свои трубные крики и издают крик, точно жалуются на расстройство. Может быть, видя нас слишком ничтожными, они начинают находить признаком хорошего вкуса издавать ничтожные звуки? Не знаю. О, серые морщинистые горы! Покрытые лишаями и травами в ущельях!
Где в зверях погибают какие-то прекрасные возможности, как вписанное в часослов Слово о полку Игореви во время пожара Москвы.


Лето 1909, 1911.